Опыты чтения

Красная Директория

Опубликовано в журнале «Гипертекст» № 13, 2010

Кудашев А. Красная Директория. Рассказ // Бельские просторы. — 2009. — № 9.
Аршакян А. Люблинское поле. Рассказ // Сибирские огни. — 2009. — № 10.

Артур Кудашев написал исторический рассказ, виньетку, «украшение», как называют рисованные затейливые заставки, предваряющие текст на книжном листе.
Подобные рассказы любимы читателями; их пишут немало литераторов — в этом нет ничего нового, — и часто их считают средством для развлечения, текстами, стоящими вне «литературы большого стиля».
Между тем работа в жанре исторического рассказа — одна из самых интересных и сложных задач для писателя. В нашу пору можно считать хороший исторический рассказ чистым искусством, жалея этот подзабытый жанр, как жалеют детенышей зверей или сломанный цветок.
В рассказе «Красная Директория» читатель узнает о примечательной дате — осени 1918 года, когда в России произошло несколько событий, повлиявших впоследствии и на мировую историю, и на судьбу страны. На глазах у почтенного Ивана Францевича случается революция, установление власти большевиков, западная интервенция и КОМУЧ (Комитет Членов Учредительного собрания), наконец, смена курса на Красную Директорию. Город Арск лихорадит, и перемены кружат голову каждому предприимчивому человеку, но безликого Ивана Францевича волнует только судьба его лавки и коллекция почтовых марок, которыми он приторговывает.
Как написал в одном из своих «старинных рассказов» Михаил Осоргин, «кое-что об этом человеке известно, а что неизвестно — дополним мы нашим творческим воображением». История, рассказанная автором, любопытна: лавку Ивана Францевича неожиданно посещает господин действительный статский советник Творецкий, будущий министр финансов и почты новоявленной Красной Директории (нового антибольшевистского правительства) и, как и Иван Францевич, страстный любитель редких марок. Встреча героев порождает немало интересных последствий на почве любви к редкостям: и мелкую аферу, и, самое главное, целое правительство — и все ради любви к маркам.
Артур Кудашев фантазирует непринужденно — его герои не сыплют дореволюционными выражениями, лексика персонажей изобретательна в меру: вежливый и осторожный Иван Францевич мыслит язвительно, но помалкивает, дворник Талгат, как и следует, картавит и за пятачок делится последними новостями, а надменный господин Творецкий притворно заботится о судьбе «матушки-России»; и все это без тысячи «ну-с», «извольте» и «чорт знает что!», коими полны иные рассказы-стилизации.
Стилизация вообще имеет свойство портить исторический рассказ, если лексика взята в чистом виде и роздана читателю без приема, как если бы мертвеца оживляли с помощью грима. То, что называется духом эпохи, воссоздается по неисчислимо мелким шагам, как, к примеру, в «Державине» Владислава Ходасевича, где время действия (XVIII столетие) обозначено не просто словарем, но и синтаксисом — кратким и лаконичным пушкинским слогом, который был взят как максимально близкий к эпохе Державина прозаический опыт, а лексика XVIII века изящно вплеталась в наиболее напряженные моменты повествования; в остальном же роман написан просто — так, как слышал и говорил в свое время Ходасевич и его современники. Вспоминается и Тынянов — его решениям и находкам в исторических рассказах посвящено немало научных трудов.
Дело в том, что время навязывает вещам ловкость, антикварный контакт. Смотрите: вот черный кофр в руках трубача, или волнующий блестящий патефон, преступный блеск опасной бритвы, внушительность проливного эбонитового телефона на массивном дубовом столе. Откуда взялись свойства перечисленных объектов? Назовем эти качества вещей хищностью. В хищности предметов таится загадка и притягательность истории. Но это свойство музейное, а историческая проза требует хищности сюжета (хищность есть не набор убийств или краж, а неожиданность, неуместная в современности «красивость», она же ловкость фабулы).
К счастью, в рассказе мы узнаем и о поступке Ивана Францевича, и об истинном значении названия «Красная Директория» не уходя в область просто стилизации, а оставаясь в рамках увлекательного и хищного случая из прошлого — и это несомненная удача автора.
Если в историческом повествовании, которое часто перекликается с современностью, достаточно легко выявить задание, выдуманное автором, то в рассказах, выстроенных на описывании абсурдных, ирреальных событий или же на языковой игре, распознать авторскую цель непросто, хотя ярлыки подобным текстам навешиваются тем быстрее, чем туманнее и сложнее они написаны.
В рассказе Ашота Аршакяна «Люблинское поле» необычно и ярко описываются детские впечатления: они являются словно бы вспышками жизненности в тексте. Жизнь героя в неприглядном юго-восточном округе Москвы оставляет отнюдь не гнетущее впечатление, а немного иное, что автор и попытался выразить. Ашот Аршакян не просто дает картину депрессивного спального района столицы (это слишком просто), он пытается уловить и рассказать о чувстве, сравнимом с выходом в открытый космос — при попадании в оторванное от «мира» Москвы пресловутое Марьино. К слову, это чувство подтверждается, если сесть в вагон метро на станции Театральная, а выйти через 30-40 минут в Люблино и по улице Новороссийской отправиться в сторону Верхних полей. Если бы Дон Кихот оказался в Марьино, то каждый житель этого района указал бы ему на три высотки, напоминающие части межпланетного комплекса, — между ними свищет ветер и что-то гудит.
Многострадальный Морик, уже после смерти решивший сделать бизнес на конопле, произрастающей на Люблинском поле, словно противостоит упомянутой жизненности. Автор выводит его буквально живым трупом, и, видимо, в этом заключается небольшой провал в рассказе: мы не понимаем, умер герой после самоубийства или же все-таки жив, а домыслить за автора нет сил, потому что в рассказе происходит постоянное перемещение во времени, и авторское «я» оказывается то в прошлом, то в настоящем, встречаясь с живым трупом Мориком. Можно принять, что автор создает собирательный образ в его лице — и стоит сказать, что несчастный Морик получился весьма убедительным.
В рассказе Ашота Аршакяна есть деталь, без которой его повествование «рассыпается». Эта деталь — горящий факел на горизонте за Люблинским полем, «искажающий воздух своим жаром». Факел — сердце сложного, фантастического организма, который автор попытался создать в тексте; факел мигает с частотой в одну секунду, он, как кащеева игла, хранит жизнь какой-то высшей силы, распростертой над упомянутым Люблинским полем — некоторым доступно слышать ее гудение между космических высоток, а некоторые могли бы и побожиться, что пресловутая сила, или «хозяин», порой отдает ясные и четкие приказы.
Такова картина мира Люблино — ирония автора не выходит за пределы разумного, а к финалу рассказа возникает чувство безысходности, и, оглядываясь на похожие рассказы современников, хочется задать простой вопрос: неужели в люблинском мире Аршакяна невозможен хоть небольшой свет?
Его сейчас очень не хватает, и рассказчики могли бы дать нам его вопреки мрачности и роботовой ограниченности реальности.

Рустам Габбасов


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения