Опыты чтения

I. Авель

Ссыльная, неприветливая Уфа — тёмный шкаф, в который забираешься, согнувшись в три погибели и в пыльной духоте осматриваешься, проверяя, на что можно наткнуться в темноте. Тут попадутся картонные ящики, полные китайских пластмассовых игрушек, юла с лошадью, резиновый мячик, коллекция значков, какая-то мерзкая тряпка, безвкусный современный дом из хрусткого конструктора. Двигая рукой наугад, мы попадаем пальцами в мягкую пыль, пытаясь осторожно приподняться — неожиданно увязаем головой в шерстяном женском платье... Это хаос, уменьшенный до размеров бесцельного пространства. Темно, и порядок наводить не хочется.
И всё же, и в этом месте случаются неожиданности — свернув с дороги, как и в любом русском городе, можно наткнуться на очевидное и занятное.
Я не люблю «Монумента Дружбы». Он зря занимает остатки Троицкой горы. Мне кажется он громоздким и неуместным. Это не символ единения, а просто стела — обтёсанный камень в небо, как ракета. Пространство, занятое им, пригодилось бы для одинокой скамейки, обыкновенной, деревянной, с которой было бы видно реку, автобусную остановку и шоссе, и голубое небо. Сидя с тобой на этой скамейке, мы (и все остальные) символизировали бы настоящую дружбу, не упрятанную в какую-то захватанную бездарными фотографами стелу. Впрочем, сегодня была хорошая погода: дети сбегали со всех двадцати шести (они сами посчитали!) ступеней, разноцветно подбегали к экскурсионному автобусу. Кажется, я двигался в сторону «Ихласа», шёл рядом с солнцем, а на развилке около Сочинской повернул. Обычно на границе города в ямах ютятся деревянные остовы домов и изредка объясняются в нелюбви к прохожим цепные псы (как-то один из них, когда я проходил рядом с забором, умудрился с лаем запрыгнуть грудью на ограду, немало напугав меня). Весь этот вечный пригородный мусор не так пахнет бензином и не украшен дутым разноцветным стеклом и рекламным баннерьём. Деревянный дом напоминает о времени, редкий чёрный лес — о свободе.
Потом я вспомнил, что где-то здесь должно быть Сергиевское кладбище, за мечетью «Ихлас». Я свернул направо, прошел вверх и уже через минуту на холме, вперемежку с жилыми бараками, усеянное сухими изломанными ветками, Сергиевское раскрыло свои ворота. Ворот, впрочем не было. Был смотритель, который убирал мусор с сырой земли, был прохожий со штативом и фотоаппаратом (я подошел ближе и увидел, что вместо штатива у него в руках были доски в мешке, а в руке бутылка пива, донышко которой блестело как объектив). Кладбище приветливо молчало, только каркали черные вороны и солнце уже продиралось сквозь плотный лес, отправляясь спать (на белых надгробиях оно оставляло оранжевые метки, чтобы утром не забыть вернуться к ним). Я повернул голову и увидел могилу Егора Сазонова.
Сазонов — из поколения, которое сейчас забыто. Эсеры, взрывающие бомбами министров, где-то преданы анафеме, где-то в честь них названы улицы (как в Уфе). То, что Сазонов похоронен именно в Уфе, меня как-то удивило. Вспоминалась ссылка в Горном Зерентуе, самоубийство Сазонова, но уж никак не Сергиевское кладбище, самое мрачное и неупорядоченное в городе. По справке Юрия Узикова, прах эсера Сазонова привезли в Уфу из Горного Зерентуя в мае 1917 года и перезахоронили на Сергиевском кладбище, и уже на первоначальной версии памятника была выгравирована эта эпитафия.
Сазонов — ключевая фигура в группе убийц министра внутренних дел Плеве в 1904 году. Группу возглавлял Савинков (Ропшин). 15 июля в Петербурге на Измайловском проспекте у Варшавской гостиницы от кареты Плеве остались только изувеченные колеса — министр был убит бомбой, брошенной Сазоновым, сам террорист получил сильные ранения.
Время превратило подробности организации этого убийство в заурядный детективный рассказ. Самые лучшие воспоминания оставлены Савинковым. За их правдивость могут ручаться только специалисты, но как бы то ни было — судя по ним, Сазонов был фигурой яркой, уровня Каляева или Егора Дулебова.
Сергиевское кладюище хранит в себе весь XX век. Мемориал воинам Советской армии, умершим в госпиталях Уфы: геометрическая упорядоченность прямоугольных плит напоминает о масштабах трагедии, о вечной памяти.
Вероятно, холм Сергиевского скрывает в себе людей начала века, живших в городе. Лукавого аптекаря Блюммера, по ночам рисовавшего искусные порнографические открытки, а в свободное время изображавшего акварельные архитектурные планы улицы Центральной, экспрессивного фотографа Аполлония Зираха, у которого в кармане траурного сюртука хранится кусочек известки со стены кинотеатра «Новый фуроръ»... Может быть.
Только их следы уже стёрты. Об этом говорит хотя бы рано зашедшее солнце — к зиме.

Рустам Габбасов
Уфа, 4 ноября 2006 г.


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения