Опыты чтения

Оптимизм как ритм

О рассказе Афанасия Мамедова «Бекар»

Из того, что знает о себе человек, складывается необыкновенная картина.
Мы лживы, но симпатичны друг другу именно этим. То, что называется «реальной» жизнью, то есть повседневным теченьем воды времени к истоку смерти, у которого сидят наши дети и смотрят на нас счастливыми глазами, ещё только готовые ступить в бурный поток, — то мы сами формируем, показывая себя другим, окружающим людям.
Мы говорим, действуем, молчим — либо преследуя свои жизненные цели, либо просто подчиняясь рутине дня и тоскуя в душе по выбитому камню в крепостной стене, и в образовавшейся бойнице подглядывая судьбу иную, расположенную не к нам. Едва ли десять процентов этих самых «слов» и «действий» искренни — большая часть из них напоминает приёмы обученных медведей в цирке, при этом такие медведи — умилительно симпатичны и не вредны, только если их не тыкать жезлом с заточенным наконечником.
Отчего нам нравятся некоторые люди? Мы любим их за взгляд, по которому можно определить нечто, что определяет отношения (или разрушает) на многие годы вперед. Что мы чувствуем, умея видеть людей? Конечно, счастье. Вот первое знание человека о себе — он разбирается в людях.
Или ещё такое знание: сейчас одно, но (непременно!) завтра будет иное. Здесь особенный источник силы воли соприкасается с сознанием думающего и такой микс именуют пошлым словом «оптимист». Действительно, пошлый оптимист цельный день трещит без умолку и смеется, да ещё и подбадривает упавших духом, но это не то — в действительности в каждом человеке сидит ангел добра, который ласково нашептывает ему о нетщетности существования. И самый замкнутый человек в течении дня порой улыбнётся себе, а улыбнувшись, задумается — а отчего дышится легко, отчего жизнь прекрасна? Он не знает этого.
Или, скажем, произошла неприятная история. Следовало бы набить морду человеку (скажем — действительно, следовало), но не набил, а проглотил обиду. И после в человеке бьется мысль: я не сделал этого сейчас, но я-то понимаю, что нужно было уничтожить его, ничего — в следующий раз всё будет как следует. «Следующего раза», конечно, не будет и в глазах окружающих человек уже стал не тем, чем он был до неприятной истории. Что же творится в душе у него? Вот он видит, что пал, но чувствует, что он-то, сама его сущность не поменялась ни на грамм! Истончились нервы, закалилось сердце, но ничего не произошло — жизнь не окончена.
Вот ещё одно знание человека о себе — ты волен поступать в «реальной» жизни нелинейно, но твоя душа останется невесомой, как и была.
И что такое искренность в человеке? Только искусство умолчания. Как показать, что тебе холодно? Молча надеть шарф. Что сказать человеку, которого любишь? «Я тебя люблю», и ничего больше. Как обозначить свой страх? Скрыть его. Показывая искренность, мы её убиваем, и то же в литературе — обычная сладкоголосость графоманов, вероятно, искренна, но отчего ж графоману не быть чувствительным? Но поэзия, как и мозаика знаний человека о себе, складывается не из одной чувственности.
«Реальная» жизнь страшна без ясного чувства чего-то иного, что стоит у нас за спиной другой жизнью. Какой «жизнью»?
Той, из которой стремится источник искусства. Что, скажем, побудило Афанасия Мамедова написать великолепный рассказ «Бекар»? С каких минут, с какого предмета ощутил он явственную необходимость сесть и нанести на бумагу первые слова:
В середине октября столики и стулья заносили в кафе, и тогда все, что оставалось от лета, пролетевшего на легких крыльях еще невнятнее, чем в прошлом году, — это деревянный подиум, навевающий воспоминания сорокалетней давности о далеких черноморских городах: круг или полукруг танцплощадки, запах магнолий, сверчки — неутомимые труженики темных алей, внизу — море и аккордеонное танго, вверху небо, исчерпавшее почти все свое мерцающее многообразие и теперь подбирающее бездонным Ковшом восхищенное «О!..» отдыхающих.
Ощущение сочтения, как взаимопонимания и есть та самая нить, с которой начинается ощущение причастности уже не только к упомянутой «реальной» жизни, но той, которая преследует нас в одиноких прогулках по парку, когда тревога охватывает сердце, когда чёрные галки на деревьях кажутся мазками художника на крепком холсте, когда...
Оттого и текст, как и человек, непрост. Что тянет в лучшем рассказе всю второстепенную тину литературы, вроде сюжета? Ритм. Ритм, из которого сочится фраза на родном языке писателя, который обозначает его беспокойство, его талант.
Странное пересечение фантазии и языка рождает рассказ.
Порой я представляю себе бескрайнее поле, ночь и огромную картину на горизонте. Картина одна для всех, но каждый видит её по-своему. У каждого свой наблюдательный пункт и вот этот-то пункт, кочка, башня — основа любого литературного текст. Что там на горизонте? Лошадь, к примеру. Но для одного это дьявол на четырех ногах, для другого лошадь, для третьего соломенный бычок, для Мамедова что-то ещё. Энциклопедия подобных точек обзора волнует и вдохновляет.
Я знаю человека, который все свои рассказы начинает с заголовков. Как-то утром ему приходят в голову несколько слов, причудливо сплетенных меж собой. Он пишет их на бумаге, он видит, что это — будущий текст. Эти слова бурлят в нём дни, недели, они оживают, они просвечивают сквозь молоко небес и в какой-то момент текст рождается.
Другому подавай занятный разговор в метро. Третьему — сокровенные поступки людей, подсмотренные случайно. И всё это приобщение к мистике, к иной жизни, которая и служит основанием хорошей поэзии.
Господин Бекар — это профессор Гнесинки, герой рассказа Афанасия Мамедова. Бекар испарился, как капля воды, к финалу рассказа. Все помыслы выведенного чернильным пальцем Мамедова Бекара о той самой «реальной» жизни пропали — и сдвинулась с места трагедия, указав пальчиком на него. Я скажу о частностях, проникнув хотя бы в описание Манежной площади:
Они спускались вниз, к Манежной площади, и говорили о той замечательной поре, когда в городе нашем пустеют во дворах детские площадки, когда темнеть начинает только в одиннадцать с гаком и повсюду носится тополиный пух, когда кипят железнодорожные вокзалы, переполненные народом, а своенравные часы на Комсомольской площади вдруг становятся надежнее кремлевских, когда мороженое и прохладительные напитки делают мечту своих производителей осуществимой уже в самом скором будущем, когда автомобили с велосипедами и надувными лодками на крышах застревают в пробках на выезде из столицы, когда правительство втихую готовит новый указ, дабы озадачить очередным колдовством своих сограждан, когда... Словом, они говорили об еще одном предстоящем лете, которого с таким нетерпением ждут москвичи уже в феврале, чтобы в июне, июле, августе, поддавшись бойким девизам многочисленных туристических агентств, махнуть не глядя куда-нибудь в Анталию или в Крым... И вернуться, потому что в город этот обязательно надо возвращаться: тогда с первыми осенними дождями он становится еще ближе, еще роднее — аж до самого февраля следующего хлопотного года. А там...
И «своенравные часы», и «детские площадки», и «замечательная пора». Какое счастье!
Только излишняя простота нынешних рассказчиков меня отталкивает. Но у Мамедова ее мало. Читать его текст — испытывать наслаждение от знакомства со взглядом расчётливого, литературно расчётливого человека, а поэта от графомана то и отличает — расчётливость.
Это не экономическая расчётливость, а языковая. Отчего «Бекар» симпатичен? Только от ритма, только от языка, которые, соединяясь, вызывают волшебство. Настоящий рассказ склонен заигрывать с поэмой. Как предугадать пишущему характер его текста? Окажется ли он пошляком, теребящим даму поэзию в расчёте заполучить её на вечер, будет ли он галантным джентльменом, но не более того, и поэзия вильнет плечиком, уходя, или станет змеиным Казановой? Истоки этого угадывания в общении с чем-то непознанным и неописанным.

Рустам Габбасов
Уфа, 3 февраля 2007


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения