Опыты чтения

Репродукция!

О книге Андрея Битова «Человек в пейзаже»

Я как-то сразу подумал, что мешает мне забыть, о чём написал книжку Битов. На самом деле то, что «Человек в пейзаже» избавлен от зауми. Так я называю разницу в масштабах понимания пейзажа между автором «Путешествий из России» и мною, то есть читателем (впрочем масштабы, кажется, не означают ценность — мой кругозор если и меньше, да дорог также, как и его — ему).
Книга построена на прогулке автора по... местности. Человек может гулять? Приехав по делам, полюбоваться на пейзаж, вторгнуться в картину? Да, конечно.
Во-первых, холмы, во-вторых, деревья.
Ну да. И всё, уже человек втянут в картину, которую Битов написал в дикой и столь правильной манере, когда он не про красоту, скажем, природы говорит, а пытается прочно вмонтировать себя в композицию, множество раз задавая вопросы и пытаясь ответить на них. Он искал точку, свое место на картине.
Но не попробуйте сделать и шага в сторону! Если уж посчастливилось, нет, сподобилось, оказаться в такой точке — она единственна. Шаг влево — и стадо подъемных кранов расклевывает пространство на горизонте; шаг вправо — и вы летите под кручу, в помойку и свалку; шаг назад — и либо наступите, либо порвете брюки о колючую проволоку...

Культура, природа... Кто же это все развалил? Время? История?.. Как-то ускользает, кто и когда. Увидеть бы его воочию, схватить бы за руку, выкрутить за спину... Что-то не попадался он мне. Не встречал я исполнителя разрушения, почти так, как и сочинителя анекдота... Одни любители да охранители кругом. Кто же это все не любит, когда мы все это любим? Кто же это так не любит нас?..

Я смотрел из единственной точки.
Рассказ Битова традиционно построен на грани бессвязности, бормотания, неожиданного контраста между сложным, мучительным рассуждением и внезапным «А вот же где!». «Вот кто, оказывается!».
Рассказчик двигался по местности — как на ладони. Пейзаж существует множество лет, очень долго, он уже создан (или скопирован?) кем-то, по чьему-то заказу или просто по замыслу. И автор в этом прекрасном, непонятном, но созданном уже пейзаже встречает художника, который сидит... и чем же он занимается? Да тоже пишет пейзаж. Тот, что уже написан, окружающий мир. И он его копирует. Или вновь создает? Словом, тоже творец. Ещё один творец.
Этот Павел Петрович уже не отстанет от рассказчика. Вместе они будут выяснять в прекрасной манере, абсолютно пьяные и красноречивые: что за пейзаж написал самый первый художник и по чьему заказу? Кто тогда имеет право копировать его? Какой живописец пишет своё, настоящее, а какой просто постигает, да ещё и бездарно.
— Еще почему вряд ли я художник... Я все постичь хочу, а не изобразить. Художник не должен особенно думать. У него глаза и руки думают, голова молчит. Словами он, во всяком случае, думать не должен. А для меня то не мысль, что не в слове. Художник мыслит образами... Слыхали такое? Какая же это мысль? Это наскальная мысль. Вот кто, кстати, зверя-то нарисовал! Питекантроп!
Я уже сказал, что книга эта лишена восторга, присущего «Путешествиям из России» в той степени, в которой я совершенно переставал улавливать внутреннее состояние автора и статус описываемых им сущностей. Все вместе они расстраивались и начинали нестроить, дребезжа каждый о своём: Битов — о сказочном колесе мотоцикла, а уфимский спидвей — о былых временах, несомненно лучших, чем нынешние.
Он окончательно перевернул стакан как доказательство.

— А кто тот, для кого создается картина? Ну, обычная картина?..

— Народ,— сказал я, — люди... — уточнил я, и опять неточно.

— Заказчик! — вскричал Павел Петрович.

— Кто же у самого бога заказчик? — очень удивился я.

— А образ мира, который раньше мира? Но это я только предполагаю... Это не так, но... А ведь и заказчик раньше художника, а?

Он торжествовал, будто подсказывал ответ уже не мне, а самому богу.

Мне нечего было ему ответить. Я мог лишь кивнуть.

— Если бы я мог поставить так вопрос, — глубокомысленно сказал я, — то я бы поставил его именно так... — Про себя же я решал задачу: переводил крепость «Кавказа» в крепость «Русской», чтобы уточнить объём выпитого Павлом Петровичем в водочном эквиваленте. Я почти сосчитал, но не был уверен в последних пятидесяти граммах: 0,75 или 0,8 был «Кавказ»? Именно посреди этих пятидесяти граммов проходила в моих расчетах граница меньше литра или больше литра.
Очнулись они уже в квартире Павла Петровича, после побега от милиционеров (неудачного, впрочем, для автора книги), молитвы на работягу ранним-ранним городским утром. И ничего не было ясно, до чего договорились, кто заказчик, кто автор и, главное — что будет-то с этими пейзажами: самым главным, первоначальным и маленьким, который вчера так и не дописал Павел Петрович (он же — Апостол Апостолович). Ничего не было ясно, кроме (ура!), конечно же этого:
Где он? Надеюсь, что жив. А впрочем, уверен. Я же вот сижу... и даже... Чем восхитительна жизнь?! Тем, что она и впрямь — жизнь.
И уже за этим рубежом следует самый последний абзац, который так и не заканчивается точкой, а обрывается на полуслове, да и даже на полужизни какой-то, цыплёнком на ноге греховного того, кто долбит сейчас по клавишам машинки, доказывая этим что жизнь-то и правда — продолжается.

Рустам Габбасов
10 октября 2005




Андрей Битов. Человек в пейзаже
Битов А. Г. Человек в пейзаже. — М.: «Футурум БМ», 2003.


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения