Опыты чтения

III. На границе

Я не видел войны.
И под светом теплым лампы не писал о ней ни строки: я не обучен науке ненависти, хотя последняя война, которой я был сторонним свидетелем во вполне взрослом возрасте (в «тылу», у бурлящего грязью телевизора) закончилась не более восьми лет назад.
Я не знаю, что испытывает человек на войне.
Одного своего деда я спрашивал (будучи ребенком) о Великой Отечественной, но он только отшучивался, другой же рассказывал короткие истории о том, как обучился сразу нескольким профессиям благодаря «студебеккеру» и еще немного о Желтом море.
Я не понимал, почему они уходят от ответа. Ведь они были участниками невероятного события! Частью той силы, что произвела великую победу.
Сейчас я понимаю, что для них эта война не была такой, как она предстает перед моими глазами: сквозь пласт литературы, кинофильмов, наконец, учебников истории. Это сейчас Великая Отечественная война — эпос, а тогда для молодых парней она была тревожным звонком на рассвете, когда привычные рамки жизни — квартира, очаг, улица — сменились грохотом снарядов и окопами. Оставшись в живых и повзрослев, они до сих пор с ужасом вспоминают об этой насильственной перемене и поэтому — стараются не распространяться о войне.
У Констанина Симонова есть довоенное стихотворение (1937 года) с такими строками:
За тех, кто вдруг, из тишины
    комнат,
Пойдет в огонь,
    где он еще не был.[1]
В этом мелькнувшем «вдруг», мне кажется, и выражена вся психология войны. Ничего не изменилось — ты живешь, только «вдруг» приходит страх, и ты на него реагируешь, как в жизни. Но, в отличие от жизни, на войне этот страх растягивается во времени.
1 Симонов К. М. Новогодний тост. // Собрание сочинений. Т. 1. — М.: Художеств. литература, 1979

И неслучайно, наверное, лейтенант Керженцев из романа Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» на минуту запинается, услышав вопрос Люси (сцена на Мамаевом кургане до атаки врага на город) — «А какой вы до войны были, Юра?».
Ну что ей ответить? Такой же, как теперь, только немножко иной. Любил на луну смотреть, и шоколад любил, и в третьем ряду партера сидеть, и сирень, и выпить с ребятами.
Под этим простым, смешным и честным ответом могли бы подписаться многие из участников войны, потому что они не были профессионалами. Они были простыми парнями и очень понятно недоумение Керженцева от того, что девушка ждет от него каких-то невероятных фактов. Ее нельзя, впрочем, винить: обывателю, не столкнувшемуся с армией и войной, люди с фронта казались исключительными. В сущности, когда я ребенком спрашивал у дедов о войне, я и был таким обывателем.
Виктор Некрасов простой, обыденной речью и ровным голосом сообщает о страшных событиях. В романе нет ни капли необоснованного пафоса. Мягкий юмор и даже гусарство автора делает одну из самых страшных кампаний той войны — занимательной, а ее героев — обаятельными, если можно употреблять такие характеристики в контексте побоища.
«В окопах Сталинграда» — маленькая энциклопедия психологии войны. Все то, что хотелось узнать о ней, рассказано в короткой истории Керженцева: и что самое страшное на войне, и какое было оружие и, самое главное, почему же победили мы, а не наши враги.


Ведь что такое война?
Не в последнюю очередь — это особый язык, которым выражаются ее участники, своего рода «код», образующийся по законам общения, набор фраз и выражаемых ими мыслей, которые исчезают по окончанию катаклизма — революции, войны, переворота.
Речь литературных героев в этом смысле уподоблена мягкой губке, и многие авторы, пишущие о войне, понимают, что эта «губка» впитывает в себя не только какие-то военные неологизмы, фольклор или милитаристскую терминологию, она впитывает еще и нечто большее — сам способ ведения диалога, его структуру, в которую вмешиваются некоторые шаблоны, немыслимые в иное время. Обретают свои названия, к примеру, модели вражеских самолетов: «рама» (самолет-разведчик, который называли еще «костылем»), «певун», «юнкерс», «хейнкель», «мессер».
Даже луна для Керженцева становится стратегическим объектом! И Мамаев курган, и лощина под ним рассматриваются с точки зрения удобства расположения пулеметов...
Быт на войне, и вообще в армии — весьма «однотонный». Но регламент, как и любые правила жизни, может быть нарушен. Повесть В. П. Некрасова изобилует такими образными «нарушениями», которые ярко показывают окопные условия жизни солдат. Несколько апельсинов автор называет «ослепительно яркими апельсинами». Это действительно так, стоит только представить себе серость, грязь, землю, осень в Сталинграде. Или еще деталь: зайцы, которые выскакивали из-под ног (по ним стреляли из автоматов, из пистолетов, но всегда мимо). Такое было в начале повести, когда пыльная колонна отступающих армий двигалась к Волге. Тогда же Керженцев делает важный для понимания психологии войны вывод: «Самое страшное на войне — это не снаряды, не бомбы, ко всему этому можно привыкнуть; самое страшное — это бездеятельность и непредсказуемость».
О подвиге важные строки написаны в повести Симонова «Двадцать дней без войны». В Ташкенте эвакуированная актриса Зинаида Антоновна спрашивает Лопатина: «<...> ответьте мне, но только правду: вы сами, своими руками, убивали немцев?»
— Может быть, — сказал Лопатин. — но не думаю.

— Как это понять — не думаете?

— Очень просто. В начале войны несколько раз вместе с другими стрелял в немцев из винтовки, а этой осенью один раз из пулемета, но не уверен, что именно я попадал в них.
Вероятно, это самый популярный ответ фронтовиков на заданный вопрос. Природа подвига, если судить по литературе, случайна.
Отдельная история — война в теории, и в жизни. Герой повести «В окопах Сталинграда» размышляет:
Да, не так я себе представлял все до войны: зигзаги траншей, колючая проволока, маскировочные сети, амбразуры для стрельбы... А тут что? Под самым носом нарыто что-то неопределенное, пушка подбитая и что-то вроде бочки из-под горючего, насквозь изрешеченная пулями.
Это перекликается с возмущением другого героя — Сани Малешкина из повести Виктора Курочкина «На войне как на войне». Можно вспомнить ее неожиданное, как сводка по радио, начало:
Двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года Первый Украинский фронт перешел в наступление. На участке Радомышль—Брусилов оборону немцев прорывала 3-я Гвардейская танковая армия. Первые три дня самоходный полк полковника Басова находился в резерве начальника артиллерии 6-го Гвардейского танкового корпуса.

Самоходки закопались в лесу, куда они прибыли еще за два дня до начала наступления. Лес этот младший лейтенант Малешкин — командир СУ-85 — считал ни с чем не сравнимым убожеством. Немецкие летчики с артиллеристами так его обработали, что он просматривался насквозь — и с боков, и сверху.
Незначительная деталь — «убогий лес», по выражению нетерпеливого Сани Малешкина, выражает то мучительное ожидание, о котором говорил другой литературный герой на войне — Керженцев в повести «В окопах Сталинграда». Это ожидание подвига, представление войны как ролевой игры, описано у многих авторов. Вообще, вот это пребывание на войне, как нечто временное, что может быстро окончиться (и конечно же — нашей победой), где нужно успеть проявить себя, где есть шанс можно использовать — характерно для литературного героя произведений послевоенных лет. К примеру, Василий Росляков в романе «Последняя война» прямо говорит:
Славке было двадцать лет. И то, что он знал о войне раньше, ни в чем не сходилось с тем, что было с ним сейчас.
Метаморфозы художественного мира произведения о войне исчислимы: плен, первое убийство, первая смерть друга-однополчанина, первая атака, первое отступление... Это пограничное состояние описано во многих романах, созданных авторами, которые не были профессиональными военными. Литературный герой на войне — это персонаж на границе между опасностью боя и повседневностью быта, между областью мечтаний о войне и реальности войны. Отсюда — и психология. Литература о войне, созданная непрофессиональными военными, мобилизованными людьми — об изменении быта, языка, преломлении мыслей человека на войне.
Есть, правда, один автор, стоящий на несколько иных позициях. Это Константин Симонов, который, к слову, был истинным военным, безупречным комбатантом. И, как мне кажется, от этого во многом происходит стиль его прозы — менее драматичный, лишенный диалогов, больше направленный на моральную оценку, на рефлексию и монологи, словно Симонов стремится вынести приговор.
Граница между миром и войной неуловима — описать ее не представляется возможным, не оказавшись, собственно, на поле боя. Но, в отличие от истории, благодаря литературе можно овладеть не только фактами прошлого, но и его психологией, потусторонними деталями, прикоснуться к которым можно только с помощью тех, кто был на войне.

Рустам Габбасов
ноябрь 2010


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения