Опыты чтения

Зничка

Сергею Климковичу
Мой друг при встрече всегда дарит книжку на родном языке — белорусском. У меня уже их несколько. Я с любопытством листаю книги и вглядываюсь в незнакомые слова. То есть они как раз знакомые, неуловимо родные, кажется, русские, но все-таки другие... Я рассматриваю их, как инструкции на иностранном языке. Вот одна: сказочная, исторический роман о князях, волхвах и лесных чудищах. Кстати, там на титуле так и написано: «РАМАН». Или книга о природе, тоненькая, в твердой обложке, с прекрасными фотографиями и заметками о белорусской земле. «Жыу-быу... Так пачынаюцца казкi, мудрыя i таямнiчыя, — пра мядведзя, зайца, ваука, а то и пра чорта». Я не раз просил почитать друга и он читал, а я слушал ласковую белорусскую речь, и мне было смешно и почему-то грустно. Он объяснял мне, что у белорусов есть особенные слова, именно слова — каких нет в русском и приводил примеры, которые я позабыл. Потом я пробовал читать сам, и тут уже смеялся он.
Листая раман, я наткнулся на зничку. Что означало это слово, я не знал. И предложение казалось туманным... Я уже бросился к телефону, чтобы звонить в Минск другу, но потом передумал. Решил — не буду, а лучше сам узнаю, и после буду хвастаться. Я отложил книгу и назавтра уже позабыл о зничке. И вот случайно я опять встретил эту зничку — у журналиста Вадима Речкалова в его книге о Чечне. Оказалось, что зничка — это «упавшая звезда». Чтобы сказать о ней по-белорусски, достаточно одного слова — нежного и краткого, с ласковым «ч», от которого у меня бегают приятные мурашки по коже.
И я открыл окно и посмотрел на темное небо, полное мерцающих капель. Мне вспомнился рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни». Классический, который все в школе читают. Помните: как человек бросил человека, и как брошенный добирался к людям по Северу, как выбросил золото, ловил пискариков ведерком в луже... Когда я вспомнил этот рассказ, то сразу заподозорил Джека Лондона в игре чисто литературной. Это сложно объяснить. Как-то я сказал в разговоре: «Читается интересно, но видно, что писатель писал». Мне в ответ: «А ты предпочитаешь молотобойцев?».
Нет, не молотобойцев, я предпочитаю новеллам про дары волхвов и персик, рассказы, написанные от предательства — предательства жизни ради литературы. Это тоже сложно пояснить. Что-то вроде неожиданной стены перед человеком. Когда думаешь, мыслишь, живешь родной и любимой душой, и после долгой разлуки что-то делаешь не то, или не так: и вдруг чувствуешь за собой это «не то» — обидел, предал свои чувства, не смог преодолеть их и замкнулся... Не предал, конечно же, нет — но перегорел и снова начинаешь оживать. Так вот и в литературе есть только один решающий факт для поэта — это любовь к жизни, которую может отразить 1 из 100000 пишущих. Получение такой любви на бумаге в виде слов языка — итог предательства жизни, замыкания ее событий в цепь литературы, то есть — задуманную цепь, в которую включена лампа накаливания. За такую «логику» меня долго ругал Алексей Волков, точнее не ругал — ласково усмехался и говорил, что если бы так все просто. Но это моя проклятая любовь к формулам, друг!
В новелле удержать любовь к жизни мог Шукшин. У него есть рассказ — «Солнце, старик и девушка». Полутона этого текста просты — и не печальный конец возводит коротенький рассказ на высоту, а просто — любовь к жизни, запечатленная в отречении от этой самой жизни, возможно. Ведь не пришел Василий Шукшин домой, не сунулся в тетрадочку с записями и не написал рассказ. Все это иначе, все это не затем. Рассказ запечатлелся на чувствительном слое внутри человека, которому пришлось отнять от своего времени часть, просто запустить его в никуда, чтобы проявить то загадочное чувство, не дающее ему покоя. По классическому определению слово, наше родное слово из языка — это знак, который замещает явление окружающего мира. Собака, дерево, женщина, солнце, пыль, сын... Мы знаем слова. Теперь представим себе новый, невообразимым образом появившийся предмет на столе — чудо-юдо, предмет, цельный, но не сфабрикованный, то есть — явление, которое еще не замещено знаком. Мы немы перед окружающим миром. Мы смотрим на предмет и обладаем чудовищной властью — назвать его новым словом, новым именем. Не так ли мы преодолеваем одиночество? Ведь рождаясь, человек постепенно рушит немоту, слушая, разглядывая. В этих простых вещах заключено открытие литературы, только человек называет не предметы, и даже не события, он сначала — выдумывает события, чтобы назвать их. За этим следует стиль.
И здесь меня просили не торопиться... Тогда — Андрей Платонов. Я написал быстренько: «Платонов писал своим языком, а редакторы его правили на русском.» Мне в ответ: «Как это — СВОИМ?». Я поумничал, а сам вдруг погрустнел — ведь писал-то Платонов русским языком! Я стал мучить память, вспоминая «Чевенгур», «Сокровенного человека», «Джан». Ничего не сообразив, можно придти к банальным вещам: о языковой интонации, о семантических смещениях («ели из коровы», «уводящую сердце человека в безвозвратный путь»), и прочей чепухе. Но дело не в них. Дело вновь в любви к жизни, которая замещена литературой.
Меня назвали попугаем, а представил себе человека. У сердца его есть мука: эта мука суть живущего человека — он одинок, он действительно ужасно, космически одинок, просто потому, что выше его по разуму, по интеллекту, по глубине и безумию никого во Вселенной нет. Человек один такой. Общение с себе подобными на протяжении жизни дает определенный опыт; и горсть слез, невыплаканных по ребенку, которого предстоит родить, по любви, которую предстоит испытать: все это переживание за человека. Попытки распространить это переживание далее собственного носа, в сущности — ничтожество, выливается в чудовищные, монументальные формы — в литературу, театр, кино, живопись.
Цепь из людей всего мира позвякивает на шее Земли — и пока дальше нашей планеты (плюс минус увеличивающая сила Хаббла) в Солнечной системе нам не дано ничего узнать. Мы смотрим сами на себя, мы изобретаем нового Человека в книгах, фильмах, музыке. Это — попытка поделиться опытом. Священное АЗ ЕСМЬ правит бал — это дико, но это так на протяжении тысяч лет.
Чтобы заявить это и из человека обратиться в Человека, нужно будить в себе безусловно существующих бога и дьявола, потому безусловно, что они — это я. Тут я хотел добавить про то, услышит ли человек ТЫ ЕСИ — к концу, конечно, но друг зевнул и собрался уходить.
Весь человек прекрасен, когда понимает, что такое любовь. Попытка выразить это словами — смешна. Только удары извне в виде слез от кинокартины, или случайной улыбки ребенка, незримо замещаются Ее существом, и уже начинается ясное желание погрузиться в это целиком — чтобы не просыпаться и не стиляжничать, не жить попусту, делать все ради родного человека.
Зничка, Сергей — новое для меня слово и такое родное. Каждый талантливый текст, каждый живой человек — упавшая звезда, которую нельзя разглядеть, а можно только на нее загадывать желания. Пиши же, пожалуйста, как можно больше.

Рустам Габбасов
16 апреля 2007


© 2001–2017 Р. Г.

Текст принадлежит автору и не может быть перепечатан без разрешения.
Адрес для комментариев и замечаний прост: rustam@rustamgabbasov.ru.
← Опыты чтения